До последнего времени ее запись хранилась в архиве немецкой переводчицы, славистки и литературоведа Элизабет Маркштейн. Она вместе со своим супругом Хайнцем Маркштейном и беседовала с поэтом. Публикация интервью состоялась вскоре после смерти Маркштейн, которая скончалась 15 октября.

Беседа примечательна не только обстоятельствами, в которых она произошла, но и широтой тем и свободой интонации, с которой говорил поэт. В разговоре с Маркштейнами Бродский , в частности, дал характеритики многим русским поэтам второй половины XX века: Олегу Чухонцеву ("абсолютный эклектик и не очень высокого качества"), Науму Коржавину ("плохой поэт"), Евгению Евтушенко ("огромная фабрика по воспроизводству самого себя"), Андрею Вознесенскому ("когда ты видишь его стихи — это нечто оскорбительное для глаз"), Владимиру Уфлянду ("очень одаренный"), Михаилу Еремину ("он сначала писал замечательные стихи, постхлебникианская такая поэзия"), Евгению Рейну ("человек уже в некотором роде сломленный"), Анатолию Найману ("он уже не помнит, где свое, где чужое"), Дмитрию Бобышеву ("он не искал новых средств").

Также Бродский соглашается с тем, что его вполне можно назвать советским поэтом, и рассуждает о понятии свободы — отталкиваясь от событий 1968 года в Чехословакии, а также от собственной эмиграции: "...когда смотришь вокруг, то уже непонятно, во имя чего живешь. Вот особенно здесь. Непонятно. Складывается впечатление, что во имя shopping'а". Наконец, еще одна важная часть его рассуждений — соотношение счастья и страдания в жизни человека и творчестве художника.